Неточные совпадения
Клим хотел напомнить
бабушке, что она
рассказывала ему не о таком доме, но, взглянув на нее, спросил...
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он
рассказал также, что родился в год, когда отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру и теперь живет богато; что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала из дома мать и
бабушку и что мать очень хотела уйти в Турцию, но
бабушка не пустила ее.
Отец
рассказывал лучше
бабушки и всегда что-то такое, чего мальчик не замечал за собой, не чувствовал в себе. Иногда Климу даже казалось, что отец сам выдумал слова и поступки, о которых говорит, выдумал для того, чтоб похвастаться сыном, как он хвастался изумительной точностью хода своих часов, своим умением играть в карты и многим другим.
Свою биографию Елена
рассказала очень кратко и прерывая рассказ длинными паузами:
бабушка ее Ивонна Данжеро была акробаткой в цирке, сломала ногу, а потом сошлась с тамбовским помещиком, родила дочь, помещик помер,
бабушка открыла магазин мод в Тамбове.
Самое значительное и очень неприятное
рассказал Климу о народе отец. В сумерках осеннего вечера он, полураздетый и мягонький, как цыпленок, уютно лежал на диване, — он умел лежать удивительно уютно. Клим, положа голову на шерстяную грудь его, гладил ладонью лайковые щеки отца, тугие, как новый резиновый мяч. Отец спросил: что сегодня говорила
бабушка на уроке закона божия?
— После
расскажу,
бабушка, ради бога хлеба.
Сестра
рассказала про детей, что они остались с
бабушкой, с его матерью и, очень довольная тем, что спор с ее мужем прекратился, стала
рассказывать про то, как ее дети играют в путешествие, точно так же, как когда-то он играл с своими двумя куклами — с черным арапом и куклой, называвшейся француженкой.
Бабушка поспешила исполнить ее требование, и Марфенька
рассказала ей, что случилось с ней, после чтения, в саду. А случилось вот что.
— Нет,
бабушка, — я сяду к вам, а вы лягте. Я все
расскажу — и свечку потушите…
—
Бабушка, позвольте, я
расскажу за вас, что вы видели? — вызвался Викентьев.
— Да, соловей, он пел, а мы росли: он нам все
рассказал, и пока мы с Марфой Васильевной будем живы — мы забудем многое, все, но этого соловья, этого вечера, шепота в саду и ее слез никогда не забудем. Это-то счастье и есть, первый и лучший шаг его — и я благодарю Бога за него и благодарю вас обеих, тебя, мать, и вас,
бабушка, что вы обе благословили нас… Вы это сами думаете, да только так, из упрямства, не хотите сознаться: это нечестно…
— Ты и это помнишь? — спросила, вслушавшись,
бабушка. — Какая хвастунья — не стыдно тебе! Это недавно Верочка
рассказывала, а ты за свое выдаешь! Та помнит кое-что, и то мало, чуть-чуть…
—
Расскажите,
бабушка! — пристала и Марфенька.
— Ничего,
бабушка, — ляжем поскорей, я все вам на ушко
расскажу.
Марфенька, обыкновенно все рассказывавшая
бабушке, колебалась,
рассказать ли ей или нет о том, что брат навсегда отказался от ее ласк, и кончила тем, что ушла спать, не
рассказавши. Собиралась не раз, да не знала, с чего начать. Не сказала также ничего и о припадке «братца», легла пораньше, но не могла заснуть скоро: щеки и уши все горели.
— А вы,
бабушка, видели какой-нибудь сон?
расскажите. Теперь ваша очередь! — обратился к ней Райский.
— Не мешай мне! я едва дышу, а время дорого. Я
расскажу тебе все, а ты передай
бабушке…
А я думал, когда вы
рассказывали эту сплетню, что вы затем меня и позвали, чтоб коротко и ясно сказать: «Иван Иванович, и ты тут запутан: выгороди же и себя и ее вместе!» Вот тогда я прямо, как Викентьев, назвал бы вас
бабушкой и стал бы на колени перед вами.
Однако она
бабушке не сказала ни слова, а
рассказала только своей приятельнице, Наталье Ивановне, обязав ее тоже никому не говорить.
После шести недель Николай, всегдашняя газета новостей нашего дома,
рассказывает мне, что
бабушка оставила все имение Любочке, поручив до ее замужества опеку не папа, а князю Ивану Иванычу.
Бабушка не плясала, а словно
рассказывала что-то.
Они
рассказывали о своей скучной жизни, и слышать это мне было очень печально; говорили о том, как живут наловленные мною птицы, о многом детском, но никогда ни слова не было сказано ими о мачехе и отце, — по крайней мере я этого не помню. Чаще же они просто предлагали мне
рассказать сказку; я добросовестно повторял бабушкины истории, а если забывал что-нибудь, то просил их подождать, бежал к
бабушке и спрашивал ее о забытом. Это всегда было приятно ей.
Теперь я снова жил с
бабушкой, как на пароходе, и каждый вечер перед сном она
рассказывала мне сказки или свою жизнь, тоже подобную сказке. А про деловую жизнь семьи, — о выделе детей, о покупке дедом нового дома для себя, — она говорила посмеиваясь, отчужденно, как-то издали, точно соседка, а не вторая в доме по старшинству.
Долгие молитвы всегда завершают дни огорчений, ссор и драк; слушать их очень интересно;
бабушка подробно
рассказывает богу обо всем, что случилось в доме; грузно, большим холмом стоит на коленях и сначала шепчет невнятно, быстро, а потом густо ворчит...
Бабушка не спит долго, лежит, закинув руки под голову, и в тихом возбуждении
рассказывает что-нибудь, видимо, нисколько не заботясь о том, слушаю я ее или нет. И всегда она умела выбрать сказку, которая делала ночь еще значительней, еще краше.
Всё меньше занимали меня сказки
бабушки, и даже то, что
рассказывала она про отца, не успокаивало смутной, но разраставшейся с каждым днем тревоги.
Ко мне ходила только
бабушка кормить меня с ложки, как ребенка,
рассказывать бесконечные, всегда новые сказки.
Я много
рассказывал им и про
бабушку; старший мальчик сказал однажды, вздохнув глубоко...
Спустя некоторое время после того, как Хорошее Дело предложил мне взятку за то, чтоб я не ходил к нему в гости,
бабушка устроила такой вечер. Сыпался и хлюпал неуемный осенний дождь, ныл ветер, шумели деревья, царапая сучьями стену, — в кухне было тепло, уютно, все сидели близко друг ко другу, все были как-то особенно мило тихи, а
бабушка на редкость щедро
рассказывала сказки, одна другой лучше.
Бабушка в кухне угощала всех чаем, за столом сидел круглый человек, рябой, усатый и скрипучим голосом
рассказывал...
Я побежал в кухню
рассказать бабушке всё, что видел и слышал, она месила в квашне тесто на хлебы, покачивая опыленной головою; выслушав меня, она спокойно сказала...
— А ну,
бабушка,
расскажи еще чего!
Всё лето, исключая, конечно, непогожие дни, я прожил в саду, теплыми ночами даже спал там на кошме [Кошма — большой кусок войлока, войлочный ковер из овечьей или верблюжьей шерсти.], подаренной
бабушкой; нередко и сама она ночевала в саду, принесет охапку сена, разбросает его около моего ложа, ляжет и долго
рассказывает мне о чем-нибудь, прерывая речь свою неожиданными вставками...
Пришла мать, от ее красной одежды в кухне стало светлее, она сидела на лавке у стола, дед и
бабушка — по бокам ее, широкие рукава ее платья лежали у них на плечах, она тихонько и серьезно
рассказывала что-то, а они слушали ее молча, не перебивая. Теперь они оба стали маленькие, и казалось, что она — мать им.
Нет, дома было лучше, чем на улице. Особенно хороши были часы после обеда, когда дед уезжал в мастерскую дяди Якова, а
бабушка, сидя у окна,
рассказывала мне интересные сказки, истории, говорила про отца моего.
Рассказывал служивый и про то, как первого татарина свинья родила, отчего татары свинины не едят, родной
бабушкой боятся оскоромиться.
Откровенность девочек с
бабушкой, с отцом и с матерью была безгранична; каждое свое помышленье они им
рассказывали.
Она
рассказала мне, что ей совсем не скучно, а ежели и случится соскучиться, то она уходит к соседским детям, которые у нее бывают в гостях; что она, впрочем, по будням и учится, и только теперь, по случаю моего приезда,
бабушка уволила ее от уроков.
Всегда они говорили о них в добродушном тоне,
рассказывая нам про свои первые сценические впечатления, про те времена, когда главная актриса (при мне уже старуха) Пиунова (
бабушка впоследствии известной актрисы) играла все трагические роли в белом канифасовом платье и в красном шерстяном платке, в виде мантии.
— Не я. Вера
рассказала.
Бабушка говорит: правда? Я говорю; правда.
С мельчайшими подробностями
рассказывали они, как умирала, как томилась моя бедная
бабушка; как понапрасну звала к себе своего сына; как на третий день, именно в день похорон, выпал такой снег, что не было возможности провезти тело покойницы в Неклюдово, где и могилка была для нее вырыта, и как принуждены была похоронить ее в Мордовском Бугуруслане, в семи верстах от Багрова.
Возвращаясь с семейных совещаний, отец
рассказывал матери, что покойный дедушка еще до нашего приезда отдал разные приказанья
бабушке: назначил каждой дочери, кроме крестной матери моей, доброй Аксиньи Степановны, по одному семейству из дворовых, а для Татьяны Степановны приказал купить сторгованную землю у башкирцев и перевести туда двадцать пять душ крестьян, которых назвал поименно; сверх того, роздал дочерям много хлеба и всякой домашней рухляди.
Тут
бабушка и тетушка принялись
рассказывать, что я ужасть как привязан к матери, что не отхожу от нее ни на пядь и что она уже меня так приучила.
Дедушку с
бабушкой мне также хотелось видеть, потому что я хотя и видел их, но помнить не мог: в первый мой приезд в Багрово мне было восемь месяцев; но мать
рассказывала, что дедушка был нам очень рад и что он давно зовет нас к себе и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали.
Я поспешил
рассказать все милой моей сестрице, потом Параше, а потом и тетушке с
бабушкой.
Таисья провела обеих девочек куда-то наверх и здесь усадила их в ожидании обеда, а сама ушла на половину к Анфисе Егоровне, чтобы
рассказать о состоявшемся примирении
бабушки Василисы с басурманом. Девочки сначала оглядели друг друга, как попавшие в одну клетку зверьки, а потом первой заговорила Нюрочка...
Обед прошел очень приятно и весело, несмотря на то, что Дубков, по своему обыкновению,
рассказывал самые странные, будто бы истинные случаи — между прочим, как его
бабушка убила из мушкетона трех напавших на нее разбойников (причем я покраснел и, потупив глаза, отвернулся от него), — и несмотря на то, что Володя, видимо, робел всякий раз, как я начинал говорить что-нибудь (что было совершенно напрасно, потому что я не сказал, сколько помню, ничего особенно постыдного).
— Знаем, знаем, — торопливо проговорила
бабушка, отмахиваясь от него, а войдя в комнату и ставя самовар,
рассказывала...
Если у меня были деньги, я покупал сластей, мы пили чай, потом охлаждали самовар холодной водой, чтобы крикливая мать Людмилы не догадалась, что его грели. Иногда к нам приходила
бабушка, сидела, плетя кружева или вышивая,
рассказывала чудесные сказки, а когда дед уходил в город, Людмила пробиралась к нам, и мы пировали беззаботно.
Я все еще думал, что сон вижу, и молчал. Пришел доктор, перевязал мне ожоги, и вот я с
бабушкой еду на извозчике по улицам города. Она
рассказывает...